Category: еда

верхний пост с оглавлением текстов

Сестра Катя сказала - надо сделать так, чтобы читателям было удобно тебя любить.
Я считаю - очень важно, чтобы любить было удобно. В этом меньше подвига и огонька, чем в преодолении препятствий, но я вот лично довольно ленива и мне многое пофигу, трудности меня давно не манят, поэтому - даёшь удобство.

Итак - добро пожаловать, вот что я пишу, надеюсь, вам понравится.

сказки про прошлое
Танец с пирожными на острие пирамиды
Синего Озера хозяйка
Просветление (рассказ усэя)
Освобождение (или Доска для игры в сенет)

сказки про настоящее
Пилочка для ногтей
Бабочки
недолго, ярко, нежно
Ловцы
Марешка
Когда они проснулись
На грани выдоха и вдоха
Время года - лето
Айя шамана Арбузова
Раз пришла ко мне любовь
Вид с Эверестки
Зелёный Колдун

сказки про будущее
Один день Гермионы Рен
Три дня в Выборге
Последняя попытка стать счастливым

сказки неотсюда и отовсюду
Сочиняющая смерть
Когда-то и не здесь
Русалочка (путь Деркето)

сказки которые можно детям
За тремя полями, за тремя ручьями

сказки на английском (которые можно детям)
Princess' Adventure
Beetle and Catepillar
стикмен

Танец с пирожными на острие пирамиды (1)

пирожные
День 23 декабря 1910 года выдался погожим, ярким, хрустящим, как свежее яблочко с мороза. Еще утро не успело как следует начаться, а на Невском уже было многолюдно и шумно.
Возницы покрикивали на лошадей, дребезжали по булыжникам мостовой экипажи конки, фырчали сладкими бензиновыми выхлопами автомобили.
Во всех соборах и церквях утреню служили, звон стоял – заслушаешься. Выходил оттуда народ торжественным, тихим, полным радостного светлого ожидания.
Спешили в магазины и лавки приказчики – раскладывать товар, поправлять в витринах шляпки и шарфики на дорогих, капризно изогнутых французских манекенах, пересыпать льдом розовую стерлядь и желтую, исходящую жиром осетрину, полировать тряпицей металлические раструбы граммофонов – медные, серебряные, бронзовые. Писать мелом на досках под вывесками: "Уступаем треть цены", чтобы успеть побольше сбыть в эти щедрые предрождественские дни.
Спешили ранние покупатели, запоздавшие с подарками или, скрепив сердце, специально дожидавшиеся возможности закупиться подешевле.
Спешили на рынок домработницы – успеть купить зимнюю тепличную зелень, маловато ее привозят, вдруг не достанется, а что за свежезасоленная рыбка без укропчика, салат без петрушки и молодого перьевого лука?
Многие спешили этим светлым морозным утром, многие, но не все – старший кондитер ресторана гостиницы "Большая Северная", что напротив Московского вокзала, Иннокентий Иванович Бомбузл шел степенно, как ходят люди, достигшие в жизни определенного успеха и отринувшие угодливую торопливость.
Иннокентий Иванович не был директором завода, купцом первой гильдии или товарищем министра, но и те и другие и третьи съезжались в ресторан со всего Санкт-Петербурга ради его воздушных тортов, божественного бланманже и вершины кулинарной фантазии – шарообразного, начиненного шоколадом и свежайшими сливками, политого глазурью пирожного "бомбузл" с неповторимой корочкой жженого сахара.
Ценили кондитера Бомбузла, уважали, каждый год перекупить пытались и  большие деньги сулили. Но Иннокентий Иванович не соблазнялся, денег ему в «Северной» хватало с лихвой, ни семьи не было у него, ни страстей дорогостоящих. Даже в карты играть не любил, только книги читал увлеченно да пластинки слушал, особенно романсы.
Кошку держал, звал Варварой, и домработницу Агриппину, звал Груней. Груня была женщина вдовая и вполне еще в соку, первые годы она все к Бомбузлу то норовила грудью в коридоре прижаться, то полы намывать внаклонку, когда он на кухню заходил. Но теперь смирилась, завела себе ухажера, грузчика с Сенного рынка, ростом почти в три аршина, с большими рыжими усами.
Иннокентий усмехнулся, проходя мимо витрины, присмотрелся с профессиональным интересом. Целую рождественскую деревню из шоколада отлили, избы блестели в электрической подсветке, яркие марципановые детки катались на коньках по леденцовому озеру, зефирные сугробы высились по берегам, а сверху из особой машины тихо падал легчайший сахарный снег.
Старый кондитер залюбовался – без зависти, с одним лишь восхищением, на минуту ощутив себя маленьким мальчиком Кешей, и вдруг замер, широко раскрыв глаза и позабыв, как дышать. В стекле отражалась девочка лет пятнадцати, стоявшая прямо за ним, за его плечом.
Она была очень смуглой, цвета свежераспущенной в сливочном масле карамели, голова вся обрита, за исключением темной косички над ухом, глаза сильно подведены черной краской, а из одежды на ней была только короткая хламида, тоненькая, не по петергургскому  декабрьскому морозу. Смотрела девочка в отражении прямо в глаза Иннокентию – требовательно, призывно, будто его знала и право на него имела. Да и он вдруг понял, что вот-вот осознает, кто она, вот-вот вспомнит умом, потому что душа и тело уже узнали ее, загорелись неистовой радостью, но тут вдруг как иголка проткнула сердце, дышать стало тяжело. Иннокентий Иванович оперся на сияющее стекло витрины, оставляя на нем потный отпечаток пятерни. С мучительным усилием обернулся. Никого. На глаза его навернулись слезы, будто желанное счастье поманило и спряталось.
Он постоял, отдышался, вытер пятно на стекле рукавом пальто, сунул руку в карман. Пальцы нащупали острые углы картонки в маленьком конверте. Да, хорошо, что он сделал, как надумал – что-то в груди подозрительно теснило последнее время. Положит конверт в сейф, или отдаст кому-нибудь на хранение...
Перевел дыхание и пошел дальше – до гостиницы оставалось еще минут десять ходу.
Collapse )
стикмен

Пилочка для ногтей

Не очень просто объяснить,  как найти магазинчик Копернина.
Наверное, даже Юджинио Калаби или Яу Шинтун затруднились, заплутали бы в  комплексных своих многообразиях – вертели бы головами, роняя фетровые шляпы, ругались бы сквозь зубы, рассматривая кэлеровые метрики в поисках той, особенной, для которой тензор Риччи обращается в ноль.
- Че каццо! – цедил бы Калаби, поправляя очки на длинном носу со средиземноморской горбинкой.
- Ше чи шенме лан дон кси? – шептал бы Яу, щуря узкие глаза в льдистый фиолетовый изгиб риманова многообразия .
Тут уж щурь не щурь, хоть до рези, но когда что-то ушло в ноль, его уже не увидишь. Хотя и до этого человеческими глазами бы, конечно, не вышло.
Зато ими можно, проморгавшись и вытерев слезы, увидеть узкую провинциальную улочку – почти все заборы крепкие, аккуратные, один только покосился давно и не чинит никто. Растут сквозь асфальт одуванчики, пылятся лопухи, сидит и равнодушно смотрит на свое отражение в луже рыжий кот. Хотя не всегда кот и только в части вселенных рыжий. Иногда плюхается на хвосты количеством от одного до девяти, поднимает лапу, начинает немудрящие свои гигиенические процедуры. Чуть косится на скрип ступенек – Копернин проснулся, встал, бродит, сейчас магазин открывать будет. Но это кота не сильно волнует – никто не прервет важного кошачьего занятия, не побегут в драку покупать у Копернина старые-престарые вещи. Зачем он тогда их продает, где берет и чем живет – кто его знает?
Collapse )
стикмен

МАРЕШКА

Н.Г.

Когда отъехали от вокзала, Марешка открыла окно, впустила в машину теплый летний ветер, откинулась на заднее сиденье, почему-то пахнущее раздавленными жуками, и стала угадывать, где же они остановятся. За окном уплывали назад деревья, кусты, дома всех размеров, холмы, между усталых пологих спин которых проглядывало море, темно-синее, как мамины глаза.

Они проехали мимо больших новых гостиниц, выстроенных в форме башен из кубиков или поставленных на основания балалаек. Мимо старых советских санаториев с ухоженными тенистыми садами и сколотыми или отвалившимися аббревиатурами на фасадах.

Наконец они остановились у уходившего в глубину дворов большого сада без забора, начинавшегося сразу от дороги. Сад был заросший, диковатый и очень красивый в сочном предвечернем свете.

- Следуйте же за мною, прекрасные дамы, я провожу вас в апартаменты, - сказал хозяин пансионата, дядя Миша, припарковав машину прямо под большой яблоней и почти уперев бампер в морщинистый старый ствол.

Дядя Миша с мамой шли впереди, он возбужденно что-то рассказывал и объяснял. В машине он сильно жестикулировал, но сейчас руки у него были заняты чемоданами, поэтому он кивал и дергал подбородком. Хохолок черно-седых волос на его макушке подпрыгивал, как одна из веселых марионеток в кукольном театре в Краснодаре. Они там останавливались по пути к морю, и кукольный театр был маминой идеей. Марешка бы с большим удовольствием сходила в кино, или, на худой конец, в оперетту.

- Мам, ну какие куклы, мне уже одиннадцать лет! - говорила она снова и снова.

- Тем более! - отвечала мама. - Детство уже почти прошло, еще немного - и не успели бы!

Они сидели в третьем ряду, мама хлопала и смеялась до слез, и сама казалась лет пятнадцати. Марешка потихоньку гладила маму по руке и очень радовалась, что они пошли смотреть на кукол.

Дядя Миша жил в большой мансарде с выходом на крышу, единственной симметричной части большого здания пансионата.

Строили в ранних девяностых три большие семьи, заложившие дом вместе, а потом продолжавшие строительство по мере притока денег и новых идей. Строили хаотично, без особенных архитектурных согласований, лет пятнадцать, а потом продали получившееся странное здание дяде Мише и разъехались в разные концы земного шара.

"Концы шара - странное выражение, - думала Марешка, стоя на крыше с дядей Мишей и глядя, как кружит в синем небе голубиная стая. - Шар ведь бесконечный, что внутри, что снаружи."

- Как летят, а? - кричал дядя Миша, и его полное лицо светилось совершенно мальчишеским счастьем.

Голубей он держал около двух десятков - белых, серых, пестрых, и трех тропических, черных, как ночь, с красными пуговичными глазами. Эти летали отдельно от остальных, выше, держа в полете почти идеальный треугольник. Мужик на рынке, продавший их дяде Мише, говорил, что это птицы редкой породы "белдам".

- Да откуда ж я знаю, что белдам значит, Маришка, - говорил дядя Миша, бросая голубя вверх и прищуриваясь, когда птица, хлопая крыльями, взмывала в синее приморское небо. - Но птицы отличные, высоколетные, я не нарадуюсь.

- Марешка, - поправляла его девочка, но он не слушал, подставлял лицо небу и солнцу, следил за птицами, как будто видел сейчас то, что они видели, с ними летел ввысь, позабыв про большой волосатый живот над спортивными штанами и выбитые пробки в комнатах, где жили Марешка с мамой.

Мама очень нервничала - у нее оставалось зарядки ноутбука всего на час, а ей еще надо было закончить проект по работе и позвонить по скайпу дяде Сереже. Марешка напомнила дяде Мише про пробки.

- Да там делов-то на пять минут, - отмахнулся тот. - Успеется. Почему мама твоя "дядям" каким-то звонит? Где отец-то твой, Маришка?

Марешка привычно вздохнула.

Collapse )
тидлер

СИНЕГО ОЗЕРА ХОЗЯЙКА

Заповедник Сказок
Я просыпаюсь с первыми лучами солнца, но встать сразу нет сил, я долго лежу, смотрю, как комната наполняется светом.
Солнце проходит сквозь цветастый ситец занавесок, как сыворотка сквозь сито, когда творог откидываешь, в комнате одна лишь водянистая муть, а все остальное солнечное - запах реки, радость цветов и листьев, бриллиантовый блеск бесчисленных капель росы - все остается снаружи, не доходит до меня.
Я поднимаюсь с трудом, ковыляю по крохотной комнатке полусогнутая, пытаюсь размять поясницу. Дом спит, я слышу храп мужчин, да и невестка, Параша, последние пару лет не хуже заливается. Стареет красавица, раздалась сильно, характер у нее испортился, уж как Петеньке нашему с женой повезло, а все Параше не по нраву. Аглая старается-старается, а никак свекрови не угодит.
Маленькие спят на чердаке, прямо над моей каморкой, я слышу, как они начинают вертеться на своих лежанках, еще крепко спящие, но уже плывущие к поверхности сна. Свет солнечный ведь первыми будит старых да малых, тянет из сна золотым неводом, зовет "открой глаза, посмотри на меня, впусти меня в себя". Старым добавляет "сколько уж их осталось-то тебе, этих рассветов, вставай, не пропускай, скоро отоспишься". Малым смеется "сколько их у тебя ни будет, а и меня не пропусти, торопись, беги, все впитывай, ничего не отпускай".
Collapse )

но веpнее многих ты любишь песни и цветы, любишь вкус воды и хлеба и подолгу смотpишь в небо

Ну вот и конкурс в процессе.

Блин, что ж я так волнуюсь каждый раз?
Как только подумаю, что где-то кто-то сейчас читает мой текст и ему/ей (вдруг) не нравится, а я вот всю душу вложила, у меня аж дыхание сбивается, руки дрожат, приходится делать дыхательные упражнения и обзывать себя дурой. Болезненная инстинктивная первая реакция на критику (и возможность потенциального отвержения) порождает сильную тревожность.
Надо над этим работать.

А рассказ вот он на Массаракше, почитайте, не пожалеете, я вот только что еще раз перечитала и - очень он хорош, как кино быстро посмотреть. Ну, и большой оммаж Миру Воркрафта - спасибо Близзарду за сладостные мгновения да чего уж там - месяцы и годы!
http://mirnaiznanku.livejournal.com/1235420.html
http://mirnaiznanku.livejournal.com/1235584.html
И большое спасибо тем, кто вычитал, трем филологам и одной подруге :)

Роб и сестра вообще говорят - надо его переписать по-английски и в виде сценария и попробовать послать в места, куда люди посылают такие вещи.
Сестра всегда мыслит очень прагматически, как только я напишу первую строчку ("Рассупонилось красно солнышко..." ой нет, это плагиат!) она уже начинает размышлять, как монетизировать законченное произведение. Прожектам мешало одно обстоятельство - я их никогда не заканчивала.
А Роб очень впечатлился, особенно когда я, пересказывая ему сюжет, разрыдалась в конце прямо в свой стейк в ресторане, и аж шеф-повар прибежал, волнуясь - неужели так плохо пожарил?
Я тогда решила - если победит в конкурсе, то займусь, это будет Знак.
Конкурс в прроцессе, жду знака.

А сейчас - берегитесь, крабы Веймутского залива - над Англией солнце, а мы купили две крутые сетки, щас зарядим их ветчиной и всех вас переловим!
Пожмем клешню и выпустим.

А вот песня из моей головы - ее туда когда-то вставил Мареев, я ее сама умудрилась никогда не услышать все детство и юность, и с тех пор она там часто звучит.

и опять мне снится одно и то же - за моим окном мерно дышит море, и дрожит весь дом от его ударов

Ну вот и двойной день рождения практически прожит.
Роб и Алекс смотрят "Cristmas Carol" на большом экране в 3D, а я уложила Лизу, перемыла посуду, собрала по дому 5 куч оберточной бумаги, налила себе рюмку коньяку и равномерно распределила свой усталый и ноющий позвоночник по спинке компьютерного кресла.
___________________________________________
Эма даже не позвонила, сука, Алекса поздравить.
СМСку прислала Робу - передай мол, привет сыну, на базаре все так дорого.
Ну и пусть ее.
____________________________________________
Машинные гонки - класс! Отличная игрушка.
Хочешь - азартная, если с кем-то, хочешь - медитативная - гоняй себе машинку по кругу, только следи, чтобы с трассы не вылетала.
Она приятно жужжит.
____________________________________________
Сделала классный холодец из курицы. Впервые - сама. Наконец-то я могу спокойно наслаждаться холодцом, не опасаясь неприятных сюрпризов.
Мама всегда сует туда хрящи, а когда я их обнаруживаю во рту и изменившимся лицом бегу пруду, хитро раскрывает глаза и божится, что ни одного туда не клала - и так по пять раз за порцию.
А тут - все под контролем. Хрящи радостно съел Бенжи, а у меня был желатин, и я не боялась использовать его.

Мои все, кстати, предсказуемо посмотрели на холодец с вежливым отвращением и попросили испечь им пиццу.
_____________________________________________
Дочитала "Сумерки". Ну, ничего так.
Неплохой язык, харизматичная растыка - главная героиня, прекрасные юные супермены-вампиры, искусная подмена Эроса Танатосом.
Несомненно, буду читать вторую часть, и фильм уже готов к просмотру, но вот визг поклонников и 80 млн. тиража мне остались непонятны.
Хотя - где мои семнадцать лет, конечно.
_____________________________________________
Наконец-то в доме снова появилась плотная бумага на 160. Сейчас буду делась карточки Домана.
А то мы на этих птичек и цветочки уже обсмотрелись.
На очереди - змеи и картины Ван Гога.

Его последними словами были "The sadness will last forever".